<<< Английская литература <<< Шекспир <<< Гамлет

ACT I. Scene I.
Elsinore. A platform before the Castle.

Enter two Sentinels-[first,] Francisco,
[who paces up and down at his post; then] Bernardo, [who approaches him].


Эльсинор. Площадка перед замком.

Франсиско на страже. Входит Бернардо,


Who's there.?

Nay, answer me. Stand and unfold yourself.

Long live the King!



You come most carefully upon your hour.

'Tis now struck twelve. Get thee to bed, Francisco.

For this relief much thanks. 'Tis bitter cold,
And I am sick at heart.

Have you had quiet guard?

Not a mouse stirring.

Well, good night.
If you do meet Horatio and Marcellus,
The rivals of my watch, bid them make haste.

Enter Horatio and Marcellus.

Кто здесь?

Нет, сам ответь мне; стой и объявись.

Король да здравствует!



Вы в самое пожаловали время.

Двенадцать бьет; иди ложись. - Франсиско.

Спасибо, что сменили; холод резкий,
И мне не по себе.

Все было тихо?

Мышь не шевельнулась.

Ну, доброй ночи.
И если встретишь остальных - Марцелла
Или Горацио, - поторопи их.

Входят Горацио и Марцелл.

I think I hear them. Stand, ho! Who is there?

Friends to this ground.

And liegemen to the Dane.

Give you good night.

O, farewell, honest soldier.
Who hath reliev'd you?

Bernardo hath my place.
Give you good night. Exit.

Holla, Bernardo!

Say-What, is Horatio there ?

A piece of him.

Welcome, Horatio. Welcome, good Marcellus.

What, has this thing appear'd again to-night?

I have seen nothing.

Horatio says 'tis but our fantasy,
And will not let belief take hold of him
Touching this dreaded sight, twice seen of us.
Therefore I have entreated him along,
With us to watch the minutes of this night,
That, if again this apparition come,
He may approve our eyes and speak to it.

Tush, tush, 'twill not appear.


Я их как будто слышу. - Стой! Кто тут?

Друзья стране.

И люди датской службы.

Покойной ночи.

С богом, честный воин;
А кто сменил тебя?

Пришел Бернардо.
Покойной ночи. (Уходит.)

Эй! Бернардо!

Что, Горацио с тобой?

Кусок его.

Привет, Горацио; Марцелл, привет,

Ну что, опять сегодня появлялось?

Я ничего не видел.

Горацио считает это нашей
Фантазией, и в жуткое виденье,
Представшее нам дважды, он не верит;
Поэтому его я пригласил
Посторожить мгновенья этой ночи,
И, если призрак явится опять,
Пусть взглянет сам и пусть его окликнет.

Чушь, чушь, не явится.

Sit down awhile,
And let us once again assail your ears,
That are so fortified against our story,
What we two nights have seen.

Well, sit we down,
And let us hear Bernardo speak of this.

Last night of all,
When yond same star that's westward from the pole
Had made his course t' illume that part of heaven
Where now it burns, Marcellus and myself,
The bell then beating one-

Enter Ghost.

Давайте сядем
И двинем вновь на штурм твоих ушей,
Для вашего рассказа неприступных,
Все, что мы видели.

Ну хорошо,
Присядем и послушаем Бернардо.

Минувшей ночью,
Когда вон та звезда, левей Полярной,
Пришла светить той области небес,
Где блещет и теперь, Марцелл и я,
Едва пробило час...

Входит Призрак.

Peace! break thee off! Look where it comes again!

In the same figure, like the King that's dead.

Thou art a scholar; speak to it, Horatio.

Looks it not like the King? Mark it, Horatio.

Most like. It harrows me with fear and wonder.

It would be spoke to.

Question it, Horatio.

What art thou that usurp'st this time of night
Together with that fair and warlike form
In which the majesty of buried Denmark
Did sometimes march? By heaven I charge thee speak!

It is offended.

See, it stalks away!

Stay! Speak, speak! I charge thee speak!

Exit Ghost.

Тсс, замолчи; смотри, вот он опять!

Совсем такой, как был король покойный.

Ты книжник; обратись к нему, Горацио.

Похож на короля? Взгляни, Горацио.

Да; я пронизан страхом и смущеньем.

Он ждет вопроса.

Спрашивай, Горацио.

Кто ты, что посягнул на этот час
И этот бранный и прекрасный облик,
В котором мертвый повелитель датчан
Ступал когда-то? Заклинаю, молви!

Он оскорблен.

Смотри, шагает прочь!

Стой! Молви, молви! Заклинаю, молви!

Призрак уходит.

'Tis gone and will not answer.

How now, Horatio? You tremble and look pale.
Is not this something more than fantasy?
What think you on't?

Before my God, I might not this believe
Without the sensible and true avouch
Of mine own eyes.

Is it not like the King?

As thou art to thyself.
Such was the very armour he had on
When he th' ambitious Norway combated.
So frown'd he once when, in an angry parle,
He smote the sledded Polacks on the ice.
'Tis strange.

Thus twice before, and jump at this dead hour,
With martial stalk hath he gone by our watch.

In what particular thought to work I know not;
But, in the gross and scope of my opinion,
This bodes some strange eruption to our state.


Ушел - и не ответил.

Ну что, Горацио? Дрожишь и бледен?
Пожалуй, это не одна фантазия?
Что скажешь ты?

Клянусь вам богом, я бы не поверил,
Когда бы не бесспорная порука
Моих же глаз.

Похож на короля?

Как ты сам на себя.
Такой же самый был на нем доспех,
Когда с кичливым бился он Норвежцем;
Вот так он хмурился, когда на льду
В свирепой схватке разгромил поляков.
Как странно!

И так он дважды в этот мертвый час
Прошел при нашей страже грозным шагом.

Что в точности подумать, я не знаю;
Но вообще я в этом вижу знак
Каких-то странных смут для государства.

Good now, sit down, and tell me he that knows,
Why this same strict and most observant watch
So nightly toils the subject of the land,
And why such daily cast of brazen cannon
And foreign mart for implements of war;
Why such impress of shipwrights, whose sore task
Does not divide the Sunday from the week.
What might be toward, that this sweaty haste
Doth make the night joint-labourer with the day?
Who is't that can inform me?

That can I.
At least, the whisper goes so. Our last king,
Whose image even but now appear'd to us,
Was, as you know, by Fortinbras of Norway,
Thereto prick'd on by a most emulate pride,
Dar'd to the combat; in which our valiant Hamlet
(For so this side of our known world esteem'd him)
Did slay this Fortinbras; who, by a seal'd compact,
Well ratified by law and heraldry,
Did forfeit, with his life, all those his lands
Which he stood seiz'd of, to the conqueror;
Against the which a moiety competent
Was gaged by our king; which had return'd
To the inheritance of Fortinbras,
Had he been vanquisher, as, by the same comart
And carriage of the article design'd,
His fell to Hamlet. Now, sir, young Fortinbras,
Of unimproved mettle hot and full,
Hath in the skirts of Norway, here and there,
Shark'd up a list of lawless resolutes,
For food and diet, to some enterprise
That hath a stomach in't; which is no other,
As it doth well appear unto our state,
But to recover of us, by strong hand
And terms compulsatory, those foresaid lands
So by his father lost; and this, I take it,
Is the main motive of our preparations,
The source of this our watch, and the chief head
Of this post-haste and romage in the land.

Не сесть ли нам? И пусть, кто знает, скажет,
К чему вот эти строгие дозоры
Всеночно трудят подданных страны?
К чему литье всех этих медных пушек
И эта скупка боевых припасов,
Вербовка плотников, чей тяжкий труд
Не различает праздников от будней?
В чем тайный смысл такой горячей спешки,
Что стала ночь сотрудницею дня?
Кто объяснит мне?

Я; по крайней мере.
Есть слух такой. Покойный наш король,
Чей образ нам сейчас являлся, был,
Вы знаете, норвежским Фортинбрасом,
Подвигнутым ревнивою гордыней,
На поле вызван; и наш храбрый Гамлет -
Таким он слыл во всем известном мире -
Убил его; а тот по договору,
Скрепленному по чести и законам,
Лишался вместе с жизнью всех земель,
Ему подвластных, в пользу короля;
Взамен чего покойный наш король
Ручался равной долей, каковая
Переходила в руки Фортинбраса,
Будь победитель он; как и его
По силе заключенного условья
Досталась Гамлету. И вот, незрелой
Кипя отвагой, младший Фортинбрас
Набрал себе с норвежских побережий
Ватагу беззаконных удальцов
За корм и харч для некоего дела,
Где нужен зуб; и то не что иное -
Так понято и нашею державой, -
Как отобрать с оружием в руках,
Путем насилья сказанные земли,
Отцом его утраченные; вот
Чем вызваны приготовленья наши
И эта наша стража, вот причина
И торопи и шума в государстве.

I think it be no other but e'en so.
Well may it sort that this portentous figure
Comes armed through our watch, so like the King
That was and is the question of these wars.

A mote it is to trouble the mind's eye.
In the most high and palmy state of Rome,
A little ere the mightiest Julius fell,
The graves stood tenantless, and the sheeted dead
Did squeak and gibber in the Roman streets;
As stars with trains of fire, and dews of blood,
Disasters in the sun; and the moist star
Upon whose influence Neptune's empire stands
Was sick almost to doomsday with eclipse.
And even the like precurse of fierce events,
As harbingers preceding still the fates
And prologue to the omen coming on,
Have heaven and earth together demonstrated
Unto our climature and countrymen.

Enter Ghost again.

Я думаю, что так оно и есть.
Вот почему и этот вещий призрак
В доспехах бродит, схожий с королем,
Который подал повод к этим войнам.

Соринка, чтоб затмился глаз рассудка.
В высоком Риме, городе побед,
В дни перед тем, как пал могучий Юлий,
Покинув гробы, в саванах, вдоль улиц
Визжали и гнусили мертвецы;
Кровавый дождь, косматые светила,
Смущенья в солнце; влажная звезда,
В чьей области Нептунова держава,
Болела тьмой, почти как в судный день;
Такие же предвестья злых событий,
Спешащие гонцами пред судьбой
И возвещающие о грядущем,
Явили вместе небо и земля
И нашим соплеменникам и странам.

Призрак возвращается.

But soft! behold! Lo, where it comes again!
I'll cross it, though it blast me.- Stay illusion!
Spreads his arms.
If thou hast any sound, or use of voice,
Speak to me.
If there be any good thing to be done,
That may to thee do ease, and, race to me,
Speak to me.
If thou art privy to thy country's fate,
Which happily foreknowing may avoid,
O, speak!
Or if thou hast uphoarded in thy life
Extorted treasure in the womb of earth
(For which, they say, you spirits oft walk in death),
The cock crows.
Speak of it! Stay, and speak!- Stop it, Marcellus!

Shall I strike at it with my partisan?

Do, if it will not stand.

'Tis here!

'Tis here!

'Tis gone!

Exit Ghost.


Но тише, видите? Вот он опять!
Иду, я порчи не боюсь. - Стой, призрак!

Когда владеешь звуком ты иль речью,
Молви мне!
Когда могу я что-нибудь свершить
Тебе в угоду и себе на славу,
Молви мне!
Когда тебе открыт удел отчизны,
Предвиденьем, быть может, отвратимый,
О, молви!
Или когда при жизни ты зарыл
Награбленные клады, по которым
Вы, духи, в смерти, говорят, томитесь,
Поет петух.
То молви; стой и молви! - Задержи Его, Марцелл.

Ударить протазаном?

Да, если двинется.

Он здесь!

Он здесь!


Призрак уходит.

We do it wrong, being so majestical,
To offer it the show of violence;
For it is as the air, invulnerable,
And our vain blows malicious mockery.

It was about to speak, when the cock crew.

And then it started, like a guilty thing
Upon a fearful summons. I have heard
The cock, that is the trumpet to the morn,
Doth with his lofty and shrill-sounding throat
Awake the god of day; and at his warning,
Whether in sea or fire, in earth or air,
Th' extravagant and erring spirit hies
To his confine; and of the truth herein
This present object made probation.

It faded on the crowing of the cock.
Some say that ever, 'gainst that season comes
Wherein our Saviour's birth is celebrated,
The bird of dawning singeth all night long;
And then, they say, no spirit dare stir abroad,
The nights are wholesome, then no planets strike,
No fairy takes, nor witch hath power to charm,
So hallow'd and so gracious is the time.

Напрасно мы, раз он так величав,
Ему являем видимость насилья;
Ведь он для нас неуязвим, как воздух,
И этот жалкий натиск - лишь обида.

Он бы ответил, да запел петух.

И вздрогнул он, как некто виноватый
При грозном оклике. Я слышал, будто
Петух, трубач зари, своей высокой
И звонкой глоткой будит ото сна
Дневного бога, и при этом зове,
Будь то в воде, в огне, в земле иль в ветре,
Блуждающий на воле дух спешит
В свои пределы; то, что это правда,
Нам настоящий случай доказал.

Он стал незрим при петушином крике.
Есть слух, что каждый год близ той поры,
Когда родился на земле спаситель,
Певец зари не молкнет до утра;
Тогда не смеют шелохнуться духи,
Целебны ночи, не разят планеты,
Безвредны феи, ведьмы не чаруют, -
Так благостно и свято это время.

So have I heard and do in part believe it.
But look, the morn, in russet mantle clad,
Walks o'er the dew of yon high eastward hill.
Break we our watch up; and by my advice
Let us impart what we have seen to-night
Unto young Hamlet; for, upon my life,
This spirit, dumb to us, will speak to him.
Do you consent we shall acquaint him with it,
As needful in our loves, fitting our duty?
Let's do't, I pray; and I this morning know
Where we shall find him most conveniently. Exeunt.

Я это слышал и отчасти верю.
Но вот и утро, рыжий плащ накинув,
Ступает по росе восточных гор.
Прервемте стражу; и, я так бы думал,
То, что мы ночью видели, не скроем
От молодого Гамлета; клянусь,
Что дух, немой для нас, ему ответит.
Согласны вы, чтоб мы ему сказали,
Как это нам велят любовь и долг?
Да, я прошу; и я сегодня знаю,
Где нам его найти всего верней. Уходят.




Scene II.
Elsinore. A room of state in the Castle.

Flourish. [Enter Claudius, King of Denmark,
Gertrude the Queen, Hamlet, Polonius,
Laertes and his sister Ophelia, [Voltemand,
Cornelius,] Lords Attendant.

Парадная зала в замке.

Трубы. Входят король,
королева, Гамлет, Полоний,
Лаэрт, Вольтиманд,
Корнелий, вельможи и слуги.



Though yet of Hamlet our dear brother's death
The memory be green, and that it us befitted
To bear our hearts in grief, and our whole kingdom
To be contracted in one brow of woe,
Yet so far hath discretion fought with nature
That we with wisest sorrow think on him
Together with remembrance of ourselves.
Therefore our sometime sister, now our queen,
Th' imperial jointress to this warlike state,
Have we, as 'twere with a defeated joy,
With an auspicious, and a dropping eye,
With mirth in funeral, and with dirge in marriage,
In equal scale weighing delight and dole,
Taken to wife; nor have we herein barr'd
Your better wisdoms, which have freely gone
With this affair along. For all, our thanks.
Now follows, that you know, young Fortinbras,
Holding a weak supposal of our worth,
Or thinking by our late dear brother's death
Our state to be disjoint and out of frame,
Colleagued with this dream of his advantage,
He hath not fail'd to pester us with message
Importing the surrender of those lands
Lost by his father, with all bands of law,
To our most valiant brother. So much for him.
Now for ourself and for this time of meeting.
Thus much the business is: we have here writ
To Norway, uncle of young Fortinbras,
Who, impotent and bedrid, scarcely hears
Of this his nephew's purpose, to suppress
His further gait herein, in that the levies,
The lists, and full proportions are all made
Out of his subject; and we here dispatch
You, good Cornelius, and you, Voltemand,
For bearers of this greeting to old Norway,
Giving to you no further personal power
To business with the King, more than the scope
Of these dilated articles allow. [Gives a paper.]
Farewell, and let your haste commend your duty.


Смерть нашего возлюбленного брата
Еще свежа, и подобает нам
Несть боль в сердцах и всей державе нашей
Нахмуриться одним челом печали,
Однако разум поборол природу,
И, с мудрой скорбью помня об умершем,
Мы помышляем также о себе.
Поэтому сестру и королеву,
Наследницу воинственной страны,
Мы, как бы с омраченным торжеством -
Одним смеясь, другим кручинясь оком,
Грустя на свадьбе, веселясь над гробом,
Уравновесив радость и унынье, -
В супруги взяли, в этом опираясь
На вашу мудрость, бывшую нам вольной
Пособницей. За все - благодарим.
Теперь другое: юный Фортинбрас,
Ценя нас невысоко или мысля,
Что с той поры, как опочил наш брат,
Пришло в упадок наше королевство,
Вступил в союз с мечтой самолюбивой
И неустанно требует от нас
Возврата тех земель, что в обладанье
Законно принял от его отца
Наш достославный брат. То про него.
Теперь про нас и про собранье наше.
Здесь дело таково: мы просим этим
Письмом Норвежца, дядю Фортинбраса,
Который, немощный, едва ль что слышал
О замыслах племянника, пресечь
Его шаги, затем что и наборы
И все снабженье войск обременяют
Его же подданных; и мы хотим,
Чтоб ты, мой Вольтиманд, и ты, Корнелий,
Свезли посланье старому Норвежцу,
Причем мы вам даем не больше власти
В переговорах с королем, чем здесь
Дозволено статьями. Добрый путь.
Поспешностью отметьте ваше рвенье.

Cor., Volt.
In that, and all things, will we show our duty.
We doubt it nothing. Heartily farewell.

Exeunt Voltemand and Cornelius.

And now, Laertes, what's the news with you?
You told us of some suit. What is't, Laertes?
You cannot speak of reason to the Dane
And lose your voice. What wouldst thou beg, Laertes,
That shall not be my offer, not thy asking?
The head is not more native to the heart,
The hand more instrumental to the mouth,
Than is the throne of Denmark to thy father.
What wouldst thou have, Laertes?

My dread lord,
Your leave and favour to return to France;
From whence though willingly I came to Denmark
To show my duty in your coronation,
Yet now I must confess, that duty done,
My thoughts and wishes bend again toward France
And bow them to your gracious leave and pardon.

Корнелий и Вольтиманд
Здесь, как во всем, мы явим наше рвенье.
Мы в том не сомневались; добрый путь, -

Вольтиманд и Корнелий уходят.

А ты, Лаэрт, что нам расскажешь ты?
О чем ты нас хотел просить, Лаэрт?
Пред Датчанином голос твой напрасно
Не прозвучит. Что мог бы ты желать,
Чего бы сам тебе не предложил я?
Не так родима сердцу голова,
Не так рука услужлива устам,
Как датский скипетр твоему отцу.
Что б ты хотел, Лаэрт?

Мой государь,
Дозвольте мне во Францию вернуться;
Хотя оттуда я и прибыл сам
Исполнить долг при вашей коронации,
Но, сознаюсь, теперь мои надежды
И помыслы опять назад стремятся
И ждут, склонясь, от вас соизволенья.

Have you your father's leave? What says Polonius?

He hath, my lord, wrung from me my slow leave
By laboursome petition, and at last
Upon his will I seal'd my hard consent.
I do beseech you give him leave to go.

Take thy fair hour, Laertes. Time be thine,
And thy best graces spend it at thy will!
But now, my cousin Hamlet, and my son-

A little more than kin, and less than kind!

How is it that the clouds still hang on you?

Not so, my lord. I am too much i' th' sun.

Good Hamlet, cast thy nighted colour off,
And let thine eye look like a friend on Denmark.
Do not for ever with thy vailed lids
Seek for thy noble father in the dust.
Thou know'st 'tis common. All that lives must die,
Passing through nature to eternity.

Ay, madam, it is common.

If it be,
Why seems it so particular with thee?

А как отец? Что говорит Полоний?

Он долго докучал мне, государь,
Настойчивыми просьбами, пока
Я не скрепил их нехотя согласьем,
Я вас прошу, дозвольте ехать сыну.

Что ж, в добрый час, Лаэрт; твоим будь время
И трать его по мере лучших сил! -
А ты, мой Гамлет, мой племянник милый...

(в сторону) Племянник - пусть; но уж никак не милый.

Ты все еще окутан прежней тучей?

О нет, мне даже слишком много солнца.

Мой милый Гамлет, сбрось свой черный цвет,
Взгляни как друг на датского владыку.
Нельзя же день за днем, потупя взор,
Почившего отца искать во прахе.
То участь всех: все жившее умрет
И сквозь природу в вечность перейдет.

Да, участь всех.

Так что ж в его судьбе
Столь необычным кажется тебе?

Seems, madam, Nay, it is. I know not 'seems.'
'Tis not alone my inky cloak, good mother,
Nor customary suits of solemn black,
Nor windy suspiration of forc'd breath,
No, nor the fruitful river in the eye,
Nor the dejected havior of the visage,
Together with all forms, moods, shapes of grief,
'That can denote me truly. These indeed seem,
For they are actions that a man might play;
But I have that within which passeth show-
These but the trappings and the suits of woe.

'Tis sweet and commendable in your nature, Hamlet,
To give these mourning duties to your father;
But you must know, your father lost a father;
That father lost, lost his, and the survivor bound
In filial obligation for some term
To do obsequious sorrow. But to persever
In obstinate condolement is a course
Of impious stubbornness. 'Tis unmanly grief;
It shows a will most incorrect to heaven,
A heart unfortified, a mind impatient,
An understanding simple and unschool'd;
For what we know must be, and is as common
As any the most vulgar thing to sense,
Why should we in our peevish opposition
Take it to heart? Fie! 'tis a fault to heaven,
A fault against the dead, a fault to nature,
To reason most absurd, whose common theme
Is death of fathers, and who still hath cried,
From the first corse till he that died to-day,
'This must be so.' We pray you throw to earth
This unprevailing woe, and think of us
As of a father; for let the world take note
You are the most immediate to our throne,
And with no less nobility of love
Than that which dearest father bears his son
Do I impart toward you. For your intent
In going back to school in Wittenberg,
It is most retrograde to our desire;
And we beseech you, bend you to remain
Here in the cheer and comfort of our eye,
Our chiefest courtier, cousin, and our son.


Мне кажется? Нет, есть. Я не хочу
Того, что кажется. Ни плащ мой темный,
Ни эти мрачные одежды, мать,
Ни бурный стон стесненного дыханья,
Нет, ни очей поток многообильный,
Ни горем удрученные черты
И все обличья, виды, знаки скорби
Не выразят меня; в них только то,
Что кажется и может быть игрою;
То, что во мне, правдивей, чем игра;
А это все - наряд и мишура.

Весьма отрадно и похвально, Гамлет,
Что ты отцу печальный платишь долг;
Но и отец твой потерял отца;
Тот - своего; и переживший призван
Сыновней верностью на некий срок
К надгробной скорби; но являть упорство
В строптивом горе будет нечестивым
Упрямством, так не сетует мужчина;
То признак воли, непокорной небу,
Души нестойкой, буйного ума,
Худого и немудрого рассудка.
Ведь если что-нибудь неотвратимо
И потому случается со всеми,
То можно ль этим в хмуром возмущеньи
Тревожить сердце? Это грех пред небом,
Грех пред усопшим, грех пред естеством,
Противный разуму, чье наставленье
Есть смерть отцов, чей вековечный клич
От первого покойника доныне:
"Так должно быть". Тебя мы просим, брось
Бесплодную печаль, о нас помысли
Как об отце; пусть не забудет мир,
Что ты всех ближе к нашему престолу
И я не меньшей щедростью любви,
Чем сына самый нежный из отцов,
Тебя дарю. Что до твоей заботы
Вернуться для ученья в Виттенберг,
Она с желаньем нашим в расхожденьи.
И я прошу тебя, склонись остаться
Здесь, в ласке и утехе наших взоров,
Наш первый друг, наш родич и наш сын.

Let not thy mother lose her prayers, Hamlet.
I pray thee stay with us, go not to Wittenberg.

I shall in all my best obey you, madam.

Why, 'tis a loving and a fair reply.
Be as ourself in Denmark. Madam, come.
This gentle and unforc'd accord of Hamlet
Sits smiling to my heart; in grace whereof,
No jocund health that Denmark drinks to-day
But the great cannon to the clouds shall tell,
And the King's rouse the heaven shall bruit again,
Respeaking earthly thunder. Come away.

Flourish. Exeunt all but Hamlet.

Пусть мать тебя не тщетно просит, Гамлет;
Останься здесь, не езди в Виттенберг.

Сударыня, я вам во всем послушен.

Вот любящий и милый нам ответ;
Будь здесь, как мы. - Сударыня, идемте;
В согласьи принца, вольном и радушном, -
Улыбка сердцу; в знак чего сегодня
На всякий ковш, что Датчанин осушит,
Большая пушка грянет в облака,
И гул небес над королевской чашей
Земным громам откликнется, - Идем.

Трубы. Все, кроме Гамлета, уходят.

O that this too too solid flesh would melt,
Thaw, and resolve itself into a dew!
Or that the Everlasting had not fix'd
His canon 'gainst self-slaughter! O God! God!
How weary, stale, flat, and unprofitable
Seem to me all the uses of this world!
Fie on't! ah, fie! 'Tis an unweeded garden
That grows to seed; things rank and gross in nature
Possess it merely. That it should come to this!
But two months dead! Nay, not so much, not two.
So excellent a king, that was to this
Hyperion to a satyr; so loving to my mother
That he might not beteem the winds of heaven
Visit her face too roughly. Heaven and earth!
Must I remember? Why, she would hang on him
As if increase of appetite had grown
By what it fed on; and yet, within a month-
Let me not think on't! Frailty, thy name is woman!-
A little month, or ere those shoes were old
With which she followed my poor father's body
Like Niobe, all tears- why she, even she
(O God! a beast that wants discourse of reason
Would have mourn'd longer) married with my uncle;
My father's brother, but no more like my father
Than I to Hercules. Within a month,
Ere yet the salt of most unrighteous tears
Had left the flushing in her galled eyes,
She married. O, most wicked speed, to post
With such dexterity to incestuous sheets!
It is not, nor it cannot come to good.
But break my heart, for I must hold my tongue!

Enter Horatio, Marcellus, and Bernardo.

О, если б этот плотный сгусток мяса
Растаял, сгинул, изошел росой!
Иль если бы предвечный не уставил
Запрет самоубийству! Боже! Боже!
Каким докучным, тусклым и ненужным
Мне кажется все, что ни есть на свете!
О, мерзость! Это буйный сад, плодящий
Одно лишь семя; дикое и злое
В нем властвует. До этого дойти!
Два месяца, как умер! Меньше даже.
Такой достойнейший король! Сравнить их
Феб и сатир. Он мать мою так нежил,
Что ветрам неба не дал бы коснуться
Ее лица. О небо и земля!
Мне ль вспоминать? Она к нему тянулась,
Как если б голод только возрастал
От насыщения. А через месяц -
Не думать бы об этом! Бренность, ты
Зовешься: женщина! - и башмаков
Не износив, в которых шла за гробом,
Как Ниобея, вся в слезах, она -
О боже, зверь, лишенный разуменья,
Скучал бы дольше! - замужем за дядей,
Который на отца похож не боле,
Чем я на Геркулеса. Через месяц!
Еще и соль ее бесчестных слез
На покрасневших веках не исчезла,
Как вышла замуж. Гнусная поспешность -
Так броситься на одр кровосмешенья!
Нет и не может в этом быть добра. -
Но смолкни, сердце, скован мой язык!

Входят Горацио, Марцелл и Бернардо

Hail to your lordship!

I am glad to see you well.
Horatio!- or I do forget myself.

The same, my lord, and your poor servant ever.

Sir, my good friend- I'll change that name with you.
And what make you from Wittenberg, Horatio?

My good lord!

I am very glad to see you.- [To Bernardo]
Good even, sir.-
But what, in faith, make you from Wittenberg?

A truant disposition, good my lord.

I would not hear your enemy say so,
Nor shall you do my ear that violence
To make it truster of your own report
Against yourself. I know you are no truant.
But what is your affair in Elsinore?
We'll teach you to drink deep ere you depart.

My lord, I came to see your father's funeral.

I prithee do not mock me, fellow student.
I think it was to see my mother's wedding.


Привет вам, принц!

Я очень рад вас видеть, -
Горацио? Или я сам не я.

Он самый, принц, и бедный ваш слуга.

Мой добрый друг; пусть то взаимно будет,
Но почему же вы не в Виттенберге? -

Мой добрый принц...

Я очень рад вас видеть. (К Бернардо.)
Добрый вечер. -
Так почему же вы не в Виттенберге?

По склонности к безделью, добрый принц.

Мне этого и враг ваш не сказал бы,
И слух мой не насилуйте и вы,
Чтоб он поверил вашему извету
На самого себя; вы не бездельник.
Но что у вас за дело в Эльсиноре?
Пока вы здесь, мы вас научим пить.

Я плыл на похороны короля.

Прошу тебя, без шуток, друг-студент;
Скорей уже - на свадьбу королевы.

Indeed, my lord, it followed hard upon.

Thrift, thrift, Horatio! The funeral bak'd meats
Did coldly furnish forth the marriage tables.
Would I had met my dearest foe in heaven
Or ever I had seen that day, Horatio!
My father- methinks I see my father.

O, where, my lord?

In my mind's eye, Horatio.

I saw him once. He was a goodly king.

He was a man, take him for all in all.
I shall not look upon his like again.

My lord, I think I saw him yesternight.

Saw? who?

My lord, the King your father.

The King my father?

Season your admiration for a while
With an attent ear, till I may deliver
Upon the witness of these gentlemen,
This marvel to you.

Да, принц, она последовала быстро.

Расчет, расчет, приятель! От поминок
Холодное пошло на брачный стол.
О, лучше бы мне встретился в раю
Мой злейший враг, чем этот день, Горацио!
Отец!.. Мне кажется, его я вижу.

Где, принц?

В очах моей души, Горацио.

Его я помню; истый был король.

Он человек был, человек во всем;
Ему подобных мне уже не встретить.

Мой принц, он мне явился нынче ночью.

Явился? Кто?

Король, отец ваш.

Мой отец, король?

На миг умерьте ваше изумленье
И слушайте, что я вам расскажу,
В свидетели взяв этих офицеров,
Об этом диве.

For God's love let me hear!

Two nights together had these gentlemen
(Marcellus and Bernardo) on their watch
In the dead vast and middle of the night
Been thus encount'red. A figure like your father,
Armed at point exactly, cap-a-pe,
Appears before them and with solemn march
Goes slow and stately by them. Thrice he walk'd
By their oppress'd and fear-surprised eyes,
Within his truncheon's length; whilst they distill'd
Almost to jelly with the act of fear,
Stand dumb and speak not to him. This to me
In dreadful secrecy impart they did,
And I with them the third night kept the watch;
Where, as they had deliver'd, both in time,
Form of the thing, each word made true and good,
The apparition comes. I knew your father.
These hands are not more like.

But where was this?

My lord, upon the platform where we watch'd.

Did you not speak to it?

Ради бога, да.

Две ночи кряду эти офицеры,
Бернардо и Марцелл, неся дозор,
В безжизненной пустыне полуночи
Видали вот что. Некто, как отец ваш,
Вооруженный с ног до головы,
Является и величавым шагом
Проходит мимо. Трижды он прошел
Пред их замершим от испуга взором,
На расстоянии жезла; они же,
Почти что в студень обратясь от страха,
Стоят, храня безмолвье. Это мне
Они поведали под страшной тайной.
На третью ночь я с ними был на страже;
И, как они сказали, в тот же час
И в том же виде, подтвердив все точно,
Явилась тень. Я помню короля:
Так схожи две руки.

Где ж это было?

Принц, на площадке, где мы сторожим.

Вы с ним не говорили?

My lord, I did;
But answer made it none. Yet once methought
It lifted up it head and did address
Itself to motion, like as it would speak;
But even then the morning cock crew loud,
And at the sound it shrunk in haste away
And vanish'd from our sight.

'Tis very strange.

As I do live, my honour'd lord, 'tis true;
And we did think it writ down in our duty
To let you know of it.

Indeed, indeed, sirs. But this troubles me.
Hold you the watch to-night?

Both [Mar. and Ber.]
We do, my lord.

Arm'd, say you?

Arm'd, my lord.

From top to toe?

My lord, from head to foot.

Then saw you not his face?


но он не отвечал; хотя однажды
Он поднял голову, и мне казалось,
Как будто он хотел заговорить;
Но в этот самый миг запел петух;
При этом звуке он метнулся быстро
И стал невидим.

Это очень странно.

Как то, что я живу, принц, это правда,
И мы считали предписаньем долга
Сказать вам это.

Да-да, конечно, только я смущен.
Сегодня кто на страже? Вы?

Марцелл и Бернардо
Да, принц.

Вооружен, сказали вы?

Марцелл и Бернардо
Да, принц.

От головы до ног?

Марцелл и Бернардо
От пят до темя.

Так вы не видели его лица?

O, yes, my lord! He wore his beaver up.

What, look'd he frowningly.

A countenance more in sorrow than in anger.

Pale or red?

Nay, very pale.

And fix'd his eyes upon you?

Most constantly.

I would I had been there.

It would have much amaz'd you.

Very like, very like. Stay'd it long?

While one with moderate haste might tell a hundred.

Longer, longer.

Not when I saw't.

His beard was grizzled- no?

It was, as I have seen it in his life,
A sable silver'd.

I will watch to-night.
Perchance 'twill walk again.

I warr'nt it will.

Нет, как же, принц; он шел, подняв забрало.

Что, он смотрел угрюмо?

В лице была скорей печаль, чем гнев.

И бледен, иль багров?

Нет, очень бледен.

И смотрел на вас?

Да, пристально.

Жаль, что я не был там.

Он ужаснул бы вас.

Весьма возможно. И он долго пробыл?

Вы счесть могли бы до ста не спеша.

Марцелл и Бернардо
Нет, дольше, дольше.

При мне не дольше.

Борода седая?

Такая, как я видел у живого, -
Чернь с серебром.

Сегодня буду с вами;
Быть может, вновь придет он.

Я ручаюсь

If it assume my noble father's person,
I'll speak to it, though hell itself should gape
And bid me hold my peace. I pray you all,
If you have hitherto conceal'd this sight,
Let it be tenable in your silence still;
And whatsoever else shall hap to-night,
Give it an understanding but no tongue.
I will requite your loves. So, fare you well.
Upon the platform, 'twixt eleven and twelve,
I'll visit you.

Our duty to your honour.

Your loves, as mine to you. Farewell.

Exeunt [all but Hamlet].

My father's spirit- in arms? All is not well.
I doubt some foul play. Would the night were come!
Till then sit still, my soul. Foul deeds will rise,
Though all the earth o'erwhelm them, to men's eyes.


И если вновь он примет вид отца,
Я с ним заговорю, хоть ад разверзнись,
Веля, чтоб я умолк. Прошу вас всех -
Как до сих пор об этом вы молчали,
Так вы и впредь храните это в тайне
И, что бы ни было сегодня ночью,
Всему давайте смысл, но не язык;
Я за любовь вам отплачу. Прощайте;
Так я приду в двенадцатом часу
К вам на площадку.

Принц, наш долг примите.

Приму любовь, а вы - мою; прощайте.

Все, кроме Гамлета, уходят.

Дух Гамлета в оружье! Дело плохо;
Здесь что-то кроется. Скорей бы ночь;
Терпи, душа; изобличится зло,
Хотя б от глаз в подземный мрак ушло.





Scene III.
Elsinore. A room in the house of Polonius.

Enter Laertes and Ophelia.

Комната в доме Полония

Входят Лаэрт и Офелия.

My necessaries are embark'd. Farewell.
And, sister, as the winds give benefit
And convoy is assistant, do not sleep,
But let me hear from you.

Do you doubt that?

For Hamlet, and the trifling of his favour,
Hold it a fashion, and a toy in blood;
A violet in the youth of primy nature,
Forward, not permanent- sweet, not lasting;
The perfume and suppliance of a minute;
No more.

No more but so?

Мой скарб уже на корабле; простимся;
И если ветер выдастся попутный
И будет случай, то не спи, сестра,
И весть пришли.

Ты сомневался в этом?

А Гамлет и его расположенье -
Так это лишь порыв, лишь прихоть крови,
Цветок фиалки на заре весны,
Поспешный, хрупкий, сладкий, неживучий,
Благоухание одной минуты;
И только.

Только и всего?

Think it no more.
For nature crescent does not grow alone
In thews and bulk; but as this temple waxes,
The inward service of the mind and soul
Grows wide withal. Perhaps he loves you now,
And now no soil nor cautel doth besmirch
The virtue of his will; but you must fear,
His greatness weigh'd, his will is not his own;
For he himself is subject to his birth.
He may not, as unvalued persons do,
Carve for himself, for on his choice depends
The safety and health of this whole state,
And therefore must his choice be circumscrib'd
Unto the voice and yielding of that body
Whereof he is the head. Then if he says he loves you,
It fits your wisdom so far to believe it
As he in his particular act and place
May give his saying deed; which is no further
Than the main voice of Denmark goes withal.
Then weigh what loss your honour may sustain
If with too credent ear you list his songs,
Or lose your heart, or your chaste treasure open
To his unmast'red importunity.
Fear it, Ophelia, fear it, my dear sister,
And keep you in the rear of your affection,
Out of the shot and danger of desire.
The chariest maid is prodigal enough
If she unmask her beauty to the moon.
Virtue itself scopes not calumnious strokes.
The canker galls the infants of the spring
Too oft before their buttons be disclos'd,
And in the morn and liquid dew of youth
Contagious blastments are most imminent.
Be wary then; best safety lies in fear.
Youth to itself rebels, though none else near.


Поверь мне;
Природа, зрея, умножает в нас
Не только мощь и статность: с ростом храма
Растет служенье духа и ума.
Сейчас тебя он, может быть, и любит;
Ни скверна, ни лукавство не пятнают
Его благих желаний; но страшись:
Великие в желаниях не властны;
Он в подданстве у своего рожденья;
Он сам себе не режет свой кусок,
Как прочие; от выбора его
Зависят жизнь и здравье всей державы,
И в нем он связан изволеньем тела,
Которому он голова. И если
Тебе он говорит слова любви,
То будь умна и верь им лишь настолько,
Насколько он в своем высоком сане
Их может оправдать; а это будет,
Как общий голос Дании решит.
И взвесь, как умалится честь твоя,
Коль ты поверишь песням обольщенья,
Иль потеряешь сердце, иль откроешь
Свой чистый клад беспутным настояньям.
Страшись, Офелия, страшись, сестра,
И хоронись в тылу своих желаний,
Вдали от стрел и пагубы страстей.
Любая девушка щедра не в меру,
Давая на себя взглянуть луне;
Для клеветы ничто и добродетель;
Червь часто точит первенцев весны,
Пока еще их не раскрылись почки,
И в утро юности, в росистой мгле,
Тлетворные опасны дуновенья.
Будь осторожна; робость - лучший друг;
Враг есть и там, где никого вокруг.

I shall th' effect of this good lesson keep
As watchman to my heart. But, good my brother,
Do not as some ungracious pastors do,
Show me the steep and thorny way to heaven,
Whiles, like a puff'd and reckless libertine,
Himself the primrose path of dalliance treads
And recks not his own rede.

O, fear me not!

Enter Polonius.

I stay too long. But here my father comes.
A double blessing is a double grace;
Occasion smiles upon a second leave.

Yet here, Laertes? Aboard, aboard, for shame!
The wind sits in the shoulder of your sail,
And you are stay'd for. There- my blessing with thee!
And these few precepts in thy memory
Look thou character. Give thy thoughts no tongue,
Nor any unproportion'd thought his act.
Be thou familiar, but by no means vulgar:
Those friends thou hast, and their adoption tried,
Grapple them unto thy soul with hoops of steel;
But do not dull thy palm with entertainment
Of each new-hatch'd, unfledg'd comrade. Beware
Of entrance to a quarrel; but being in,
Bear't that th' opposed may beware of thee.
Give every man thine ear, but few thy voice;
Take each man's censure, but reserve thy judgment.
Costly thy habit as thy purse can buy,
But not express'd in fancy; rich, not gaudy;
For the apparel oft proclaims the man,
And they in France of the best rank and station
Are most select and generous, chief in that.
Neither a borrower nor a lender be;
For loan oft loses both itself and friend,
And borrowing dulls the edge of husbandry.
This above all- to thine own self be true,
And it must follow, as the night the day,
Thou canst not then be false to any man.
Farewell. My blessing season this in thee!

Я стражем сердца моего поставлю
Урок твой добрый. Только, милый брат,
Не будь как грешный пастырь, что другим
Указывает к небу путь тернистый,
А сам, беспечный и пустой гуляка,
Идет цветущею тропой утех,
Забыв свои советы.

О, не бойся.

Входит Полоний.

Но я замешкался; вот и отец.
Вдвойне блажен благословенный дважды;
Мне улыбнулся случай вновь проститься,

Ты здесь еще? Стыдись, пора, пора!
У паруса сидит на шее ветер,
И ждут тебя. Ну, будь благословен!
(Кладя руку на голову Лаэрта.)
И в память запиши мои заветы:
Держи подальше мысль от языка,
А необдуманную мысль - от действий.
Будь прост с другими, но отнюдь не пошл.
Своих друзей, их выбор испытав,
Прикуй к душе стальными обручами,
Но не мозоль ладони кумовством
С любым бесперым панибратом. В ссору
Вступать остерегайся; но, вступив,
Так действуй, чтоб остерегался недруг.
Всем жалуй ухо, голос - лишь немногим;
Сбирай все мненья, но свое храни.
Шей платье по возможности дороже,
Но без затей - богато, но не броско:
По виду часто судят человека;
А у французов высшее сословье
Весьма изысканно и чинно в этом.
В долг не бери и взаймы не давай;
Легко и ссуду потерять и друга,
А займы тупят лезвее хозяйства.
Но главное: будь верен сам себе;
Тогда, как вслед за днем бывает ночь,
Ты не изменишь и другим. Прощай;
Благословеньем это все скрепится.

Most humbly do I take my leave, my lord.

The time invites you. Go, your servants tend.

Farewell, Ophelia, and remember well
What I have said to you.

'Tis in my memory lock'd,
And you yourself shall keep the key of it.

Farewell. Exit.

What is't, Ophelia, he hath said to you?

So please you, something touching the Lord Hamlet.

Marry, well bethought!
'Tis told me he hath very oft of late
Given private time to you, and you yourself
Have of your audience been most free and bounteous.
If it be so- as so 'tis put on me,
And that in way of caution- I must tell you
You do not understand yourself so clearly
As it behooves my daughter and your honour.
What is between you? Give me up the truth.

He hath, my lord, of late made many tenders
Of his affection to me.

Почтительно прощаюсь, господин мой.

Иди, взывает время; слуги ждут.

Прощай, Офелия, и не забудь
Мои слова.

Я их замкнула в сердце,
И ключ от них уносишь ты с собой.

Прощайте. (Уходит.)

О чем он говорил с тобой, Офелия?

О принце Гамлете, коль вам угодно.

Что ж, это кстати;
Мне сообщили, будто очень часто
Он стал с тобой делить досуг и ты
Ему весьма свободно даришь доступ;
Коль это так, - а так мне говорили,
Желая остеречь, - то я скажу,
Что о себе ты судишь неразумней,
Чем дочь мою обязывает честь.
Что это там у вас? Скажи мне правду.

Он мне принес немало уверений
В своих сердечных чувствах.

Affection? Pooh! You speak like a green girl,
Unsifted in such perilous circumstance.
Do you believe his tenders, as you call them?

I do not know, my lord, what I should think,

Marry, I will teach you! Think yourself a baby
That you have ta'en these tenders for true pay,
Which are not sterling. Tender yourself more dearly,
Or (not to crack the wind of the poor phrase,
Running it thus) you'll tender me a fool.

My lord, he hath importun'd me with love
In honourable fashion.

Ay, fashion you may call it. Go to, go to!

And hath given countenance to his speech, my lord,
With almost all the holy vows of heaven.


В сердечных чувствах! Вот слова девицы,
Неискушенной в столь опасном деле.
И что ж, ты этим увереньям веришь?

Не знаю, что и думать, господин мой.

А думать ты должна, что ты дитя,
Раз уверенья приняла за деньги.
Уверь себя, что ты дороже стоишь;
Не то - совсем заездил это слово! -
Боюсь увериться, что я дурак.

Он о своей любви твердил всегда
С отменным вежеством.

Ты это вежеством зовешь; ну-ну!

И речь свою скрепил он, господин мой,
Едва ль не всеми клятвами небес.

Ay, springes to catch woodcocks! I do know,
When the blood burns, how prodigal the soul
Lends the tongue vows. These blazes, daughter,
Giving more light than heat, extinct in both
Even in their promise, as it is a-making,
You must not take for fire. From this time
Be something scanter of your maiden presence.
Set your entreatments at a higher rate
Than a command to parley. For Lord Hamlet,
Believe so much in him, that he is young,
And with a larger tether may he walk
Than may be given you. In few, Ophelia,
Do not believe his vows; for they are brokers,
Not of that dye which their investments show,
But mere implorators of unholy suits,
Breathing like sanctified and pious bawds,
The better to beguile. This is for all:
I would not, in plain terms, from this time forth
Have you so slander any moment leisure
As to give words or talk with the Lord Hamlet.
Look to't, I charge you. Come your ways.

I shall obey, my lord.

Силки для куликов! Я знаю сам,
Когда пылает кровь, как щедр бывает
Язык на клятвы; эти вспышки, дочь,
Которые сияют, но не греют
И тухнут при своем возникновенье,
Не принимай за пламя. Впредь скупее
Будь на девичье общество свое;
Цени свою беседу подороже,
Чем встреча по приказу. Что до принца,
То верь тому, что молод он и может
Гулять на привязи длиннее той,
Которая дана тебе; но клятвам
Его не верь, затем что это сводни
Другого цвета, чем на них наряд,
Ходатаи греховных домогательств,
Звучащие как чистые обеты,
Чтоб лучше обмануть. Раз навсегда:
Я не желаю, чтобы ты отныне
Губила свой досуг на разговоры
И речи с принцем Гамлетом. Смотри,
Я это приказал. Теперь ступай.

Я буду вам послушна, господин мой.



Scene IV.
Elsinore. The platform before the Castle.

Enter Hamlet, Horatio, and Marcellus.



Входят Гамлет, Горацио и Марцелл

The air bites shrewdly; it is very cold.

It is a nipping and an eager air.

What hour now?

I think it lacks of twelve.

No, it is struck.

Indeed? I heard it not. It then draws near the season
Wherein the spirit held his wont to walk.

A flourish of trumpets, and two pieces go off.

What does this mean, my lord?

The King doth wake to-night and takes his rouse,
Keeps wassail, and the swagg'ring upspring reels,
And, as he drains his draughts of Rhenish down,
The kettledrum and trumpet thus bray out
The triumph of his pledge.

Is it a custom?

Как воздух щиплется: большой мороз.

Жестокий и кусающий воздух.

Который час?

Должно быть, скоро полночь.

Уже пробило.

Да? Я не слышал; значит, близко время,
Когда виденье примется бродить.

Трубные звуки и пушечный выстрел за сценой.

Что это значит, принц?

Король сегодня тешится и кутит,
За здравье пьет и кружит в бурном плясе;
И чуть он опорожнит кубок с рейнским,
Как гром литавр и труб разносит весть
Об этом подвиге.

Таков обычай?

Ay, marry, is't;
But to my mind, though I am native here
And to the manner born, it is a custom
More honour'd in the breach than the observance.
This heavy-headed revel east and west
Makes us traduc'd and tax'd of other nations;
They clip us drunkards and with swinish phrase
Soil our addition; and indeed it takes
From our achievements, though perform'd at height,
The pith and marrow of our attribute.
So oft it chances in particular men
That, for some vicious mole of nature in them,
As in their birth,- wherein they are not guilty,
Since nature cannot choose his origin,-
By the o'ergrowth of some complexion,
Oft breaking down the pales and forts of reason,
Or by some habit that too much o'erleavens
The form of plausive manners, that these men
Carrying, I say, the stamp of one defect,
Being nature's livery, or fortune's star,
Their virtues else- be they as pure as grace,
As infinite as man may undergo-
Shall in the general censure take corruption
From that particular fault. The dram of e'il
Doth all the noble substance often dout To his own scandal.

Enter Ghost.

Да, есть такой;
По мне, однако, - хоть я здесь родился
И свыкся с нравами, - обычай этот
Похвальнее нарушить, чем блюсти.
Тупой разгул на запад и восток
Позорит нас среди других народов;
Нас называют пьяницами, клички
Дают нам свинские; да ведь и вправду -
Он наши высочайшие дела
Лишает самой сердцевины славы.
Бывает и с отдельными людьми,
Что если есть у них порок врожденный -
В чем нет вины, затем что естество
Своих истоков избирать не может, -
Иль перевес какого-нибудь свойства,
Сносящий прочь все крепости рассудка,
Или привычка слишком быть усердным
В старанье нравиться, то в этих людях,
Отмеченных хотя б одним изъяном,
Пятном природы иль клеймом судьбы,
Все их достоинства - пусть нет им счета
И пусть они, как совершенство, чисты, -
По мненью прочих, этим недостатком
Уже погублены: крупица зла
Все доброе проникнет подозреньем
И обесславит.

Входит Призрак.

Look, my lord, it comes!

Angels and ministers of grace defend us!
Be thou a spirit of health or goblin damn'd,
Bring with thee airs from heaven or blasts from hell,
Be thy intents wicked or charitable,
Thou com'st in such a questionable shape
That I will speak to thee. I'll call thee Hamlet,
King, father, royal Dane. O, answer me?
Let me not burst in ignorance, but tell
Why thy canoniz'd bones, hearsed in death,
Have burst their cerements; why the sepulchre
Wherein we saw thee quietly inurn'd,
Hath op'd his ponderous and marble jaws
To cast thee up again. What may this mean
That thou, dead corse, again in complete steel,
Revisits thus the glimpses of the moon,
Making night hideous, and we fools of nature
So horridly to shake our disposition
With thoughts beyond the reaches of our souls?
Say, why is this? wherefore? What should we do?

Ghost beckons Hamlet.


Принц, смотрите: вот он!

Да охранят нас ангелы господни! -
Блаженный ты или проклятый дух,
Овеян небом иль геенной дышишь,
Злых или добрых умыслов исполнен, -
Твой образ так загадочен, что я
К тебе взываю: Гамлет, повелитель,
Отец, державный Датчанин, ответь мне!
Не дай сгореть в неведенье, скажи,
Зачем твои схороненные кости
Раздрали саван свой; зачем гробница,
В которой был ты мирно упокоен,
Разъяв свой тяжкий мраморный оскал,
Тебя извергла вновь? Что это значит,
Что ты, бездушный труп, во всем железе
Вступаешь вновь в мерцание луны,
Ночь исказив; и нам, шутам природы,
Так жутко потрясаешь естество
Мечтой, для наших душ недостижимой?
Скажи: зачем? К чему? И что нам делать?

Призрак манит Гамлета.

It beckons you to go away with it,
As if it some impartment did desire
To you alone.

Look with what courteous action
It waves you to a more removed ground.
But do not go with it!

No, by no means!

It will not speak. Then will I follow it.

Do not, my lord!

Why, what should be the fear?
I do not set my life at a pin's fee;
And for my soul, what can it do to that,
Being a thing immortal as itself?
It waves me forth again. I'll follow it.

Он манит вас последовать за ним,
Как если бы хотел сказать вам что-то

Смотрите, как учтиво
Он вас зовет поодаль отойти;
Но вы с ним не идите.

Ни за что.

Не отвечает; ну, так я иду.

Не надо, принц.

Зачем? Чего бояться?
Мне жизнь моя дешевле, чем булавка,
А что он сделает моей душе,
Когда она бессмертна, как и он?
Меня он снова манит; я иду.

What if it tempt you toward the flood, my lord,
Or to the dreadful summit of the cliff
That beetles o'er his base into the sea,
And there assume some other, horrible form
Which might deprive your sovereignty of reason
And draw you into madness? Think of it.
The very place puts toys of desperation,
Without more motive, into every brain
That looks so many fadoms to the sea
And hears it roar beneath.

It waves me still.
Go on. I'll follow thee.

You shall not go, my lord.

Hold off your hands!

Be rul'd. You shall not go.

My fate cries out
And makes each petty artire in this body
As hardy as the Nemean lion's nerve.

[Ghost beckons.]

Что если вас он завлечет к волне
Иль на вершину грозного утеса,
Нависшего над морем, чтобы там
Принять какой-нибудь ужасный облик,
Который в вас низложит власть рассудка
И ввергнет вас в безумие? Останьтесь:
Там поневоле сами возникают
Отчаянные помыслы в мозгу
У тех, кто с этой кручи смотрит в море
И слышит, как оно ревет внизу.

Он манит вновь.
- Иди; я за тобой.

Нет, принц, вы не пойдете.

Руки прочь!

Нельзя, одумайтесь.

Мой рок взывает,
И это тело в каждой малой жилке
Полно отваги, как Немейский лев.

Призрак манит.

Still am I call'd. Unhand me, gentlemen.
By heaven, I'll make a ghost of him that lets me!-
I say, away!- Go on. I'll follow thee.

Exeunt Ghost and Hamlet.

He waxes desperate with imagination.

Let's follow. 'Tis not fit thus to obey him.

Have after. To what issue wail this come?

Something is rotten in the state of Denmark.

Heaven will direct it.

Nay, let's follow him.


Он все зовет? - Пустите. Я клянусь,
Сам станет тенью, кто меня удержит;
Прочь, говорю! - Иди, я за тобой.

Гамлет и Призрак уходят.

Он одержим своим воображеньем.

Идем за ним; нельзя оставить так.

Идем. - Чем может кончиться все это?

Подгнило что-то в Датском государстве.

Всем правит небо.

Все ж таки идем.


Scene V.
Elsinore. The Castle.
Another part of the fortifications.
Enter Ghost and Hamlet.

Другая часть площадки.
Входят Призрак и Гамлет.

Whither wilt thou lead me? Speak!
I'll go no further.

Mark me.

I will.

My hour is almost come,
When I to sulph'rous and tormenting flames
Must render up myself.

Alas, poor ghost!

Pity me not, but lend thy serious hearing
To what I shall unfold.

Speak. I am bound to hear.

So art thou to revenge, when thou shalt hear.



Куда ведешь?
Я дальше не пойду.

Так слушай.

Я готов.

Уж близок час мой,
Когда в мучительный и серный пламень
Вернуться должен я.

О бедный призрак!

Нет, не жалей меня, но всей душой
Внимай мне.

Говори, я буду слушать.

И должен отомстить, когда услышишь.


I am thy father's spirit,
Doom'd for a certain term to walk the night,
And for the day confin'd to fast in fires,
Till the foul crimes done in my days of nature
Are burnt and purg'd away. But that I am forbid
To tell the secrets of my prison house,
I could a tale unfold whose lightest word
Would harrow up thy soul, freeze thy young blood,
Make thy two eyes, like stars, start from their spheres,
Thy knotted and combined locks to part,
And each particular hair to stand an end
Like quills upon the fretful porpentine.
But this eternal blazon must not be
To ears of flesh and blood. List, list, O, list!
If thou didst ever thy dear father love-

O God!

Revenge his foul and most unnatural murther.


Я дух, я твой отец.
Приговоренный по ночам скитаться,
А днем томиться посреди огня,
Пока грехи моей земной природы
Не выжгутся дотла. Когда б не тайна
Моей темницы, я бы мог поведать
Такую повесть, что малейший звук
Тебе бы душу взрыл, кровь обдал стужей,
Глаза, как звезды, вырвал из орбит,
Разъял твои заплетшиеся кудри
И каждый волос водрузил стоймя,
Как иглы на взъяренном дикобразе;
Но вечное должно быть недоступно
Плотским ушам. О, слушай, слушай, слушай!
Коль ты отца когда-нибудь любил...

О боже!

Отомсти за гнусное его убийство.


Murther most foul, as in the best it is;
But this most foul, strange, and unnatural.

Haste me to know't, that I, with wings as swift
As meditation or the thoughts of love,
May sweep to my revenge.

I find thee apt;
And duller shouldst thou be than the fat weed
That rots itself in ease on Lethe wharf,
Wouldst thou not stir in this. Now, Hamlet, hear.
'Tis given out that, sleeping in my orchard,
A serpent stung me. So the whole ear of Denmark
Is by a forged process of my death
Rankly abus'd. But know, thou noble youth,
The serpent that did sting thy father's life
Now wears his crown.

O my prophetic soul!
My uncle?

Убийство гнусно по себе; но это
Гнуснее всех и всех бесчеловечней.

Скажи скорей, чтоб я на крыльях быстрых,
Как помысел, как страстные мечтанья,
Помчался к мести.

Вижу, ты готов;
Но даже будь ты вял, как тучный плевел,
Растущий мирно у летейских вод,
Ты бы теперь воспрянул. Слушай, Гамлет;
Идет молва, что я, уснув в саду,
Ужален был змеей; так ухо Дании
Поддельной басней о моей кончине
Обмануто; но знай, мой сын достойный:
Змей, поразивший твоего отца,
Надел его венец.

О вещая моя душа!
Мой дядя?

Ay, that incestuous, that adulterate beast,
With witchcraft of his wit, with traitorous gifts-
O wicked wit and gifts, that have the power
So to seduce!- won to his shameful lust
The will of my most seeming-virtuous queen.
O Hamlet, what a falling-off was there,
From me, whose love was of that dignity
That it went hand in hand even with the vow
I made to her in marriage, and to decline
Upon a wretch whose natural gifts were poor
To those of mine!
But virtue, as it never will be mov'd,
Though lewdness court it in a shape of heaven,
So lust, though to a radiant angel link'd,
Will sate itself in a celestial bed
And prey on garbage.
But soft! methinks I scent the morning air.
Brief let me be. Sleeping within my orchard,
My custom always of the afternoon,
Upon my secure hour thy uncle stole,
With juice of cursed hebona in a vial,
And in the porches of my ears did pour
The leperous distilment; whose effect
Holds such an enmity with blood of man
That swift as quicksilverr it courses through
The natural gates and alleys of the body,
And with a sudden vigour it doth posset
And curd, like eager droppings into milk,
The thin and wholesome blood. So did it mine;
And a most instant tetter bark'd about,
Most lazar-like, with vile and loathsome crust
All my smooth body.
Thus was I, sleeping, by a brother's hand
Of life, of crown, of queen, at once dispatch'd;
Cut off even in the blossoms of my sin,
Unhous'led, disappointed, unanel'd,
No reckoning made, but sent to my account
With all my imperfections on my head.


Да, этот блудный зверь, кровосмеситель,
Волшбой ума, коварства черным даром -
О гнусный ум и гнусный дар, что властны
Так обольщать! - склонил к постыдным ласкам
Мою, казалось, чистую жену;
О Гамлет, это ль не было паденьем!
Меня, чья благородная любовь
Шла неизменно об руку с обетом,
Мной данным при венчанье, променять
На жалкое творенье, чьи дары
Убоги пред моими!
Но как вовек не дрогнет добродетель,
Хотя бы грех ей льстил в обличьях рая,
Так похоть, будь с ней ангел лучезарный,
Пресытится и на небесном ложе,
Тоскуя по отбросам.
Но тише! Я почуял воздух утра;
Дай кратким быть. Когда я спал в саду,
Как то обычно делал пополудни,
Мой мирный час твой дядя подстерег
С проклятым соком белены в сосудце
И тихо мне в преддверия ушей
Влил прокажающий настой, чье свойство
Так глубоко враждебно нашей крови,
Что, быстрый, словно ртуть, он проникает
В природные врата и ходы тела
И свертывает круто и внезапно,
Как если кислым капнуть в молоко,
Живую кровь; так было и с моею;
И мерзостные струпья облепили,
Как Лазарю, мгновенною коростой
Все тело мне.
Так я во сне от братственной руки
Утратил жизнь, венец и королеву;
Я скошен был в цвету моих грехов,
Врасплох, непричащен и непомазан;
Не сведши счетов, призван был к ответу
Под бременем моих несовершенств.

O, horrible! O, horrible! most horrible!

If thou hast nature in thee, bear it not.
Let not the royal bed of Denmark be
A couch for luxury and damned incest.
But, howsoever thou pursuest this act,
Taint not thy mind, nor let thy soul contrive
Against thy mother aught. Leave her to heaven,
And to those thorns that in her bosom lodge
To prick and sting her. Fare thee well at once.
The glowworm shows the matin to be near
And gins to pale his uneffectual fire.
Adieu, adieu, adieu! Remember me. Exit.

О ужас! Ужас! О великий ужас!

Не потерпи, коль есть в тебе природа:
Не дай постели датских королей
Стать ложем блуда и кровосмешенья.
Но, как бы это дело ни повел ты,
Не запятнай себя, не умышляй
На мать свою; с нее довольно неба
И терний, что в груди у ней живут,
Язвя и жаля. Но теперь прощай!
Уже светляк предвозвещает утро
И гасит свой ненужный огонек;
Прощай, прощай! И помни обо мне. (Уходит.)

O all you host of heaven! O earth! What else?
And shall I couple hell? Hold, hold, my heart!
And you, my sinews, grow not instant old,
But bear me stiffly up. Remember thee?
Ay, thou poor ghost, while memory holds a seat
In this distracted globe. Remember thee?
Yea, from the table of my memory
I'll wipe away all trivial fond records,
All saws of books, all forms, all pressures past
That youth and observation copied there,
And thy commandment all alone shall live
Within the book and volume of my brain,
Unmix'd with baser matter. Yes, by heaven!
O most pernicious woman!
O villain, villain, smiling, damned villain!
My tables! Meet it is I set it down
That one may smile, and smile, and be a villain;
At least I am sure it may be so in Denmark.
So, uncle, there you are. Now to my word:
It is 'Adieu, adieu! Remember me.'
I have sworn't.

Hor. (within)
My lord, my lord!

Enter Horatio and Marcellus.

О рать небес! Земля! И что еще
Прибавить? Ад? - Тьфу, нет! - Стой, сердце, стой.
И не дряхлейте, мышцы, но меня
Несите твердо. - Помнить о тебе?
Да, бедный дух, пока гнездится память
В несчастном этом шаре. О тебе?
Ах, я с таблицы памяти моей
Все суетные записи сотру,
Все книжные слова, все отпечатки,
Что молодость и опыт сберегли;
И в книге мозга моего пребудет
Лишь твой завет, не смешанный ни с чем,
Что низменнее; да, клянуся небом!
О пагубная женщина! - Подлец,
Улыбчивый подлец, подлец проклятый! -
Мои таблички, - надо записать,
Что можно жить с улыбкой и с улыбкой
Быть подлецом; по крайней мере - в Дании.
Так, дядя, вот, вы здесь. - Мой клич отныне:
"Прощай, прощай! И помни обо мне".
Я клятву дал.

Горацио и Марцелл (за сценой)
Принц, принц!

Входят Горацио и Марцелл.

Lord Hamlet!

Heaven secure him!

So be it!

Illo, ho, ho, my lord!

Hillo, ho, ho, boy! Come, bird, come.

How is't, my noble lord?

What news, my lord?

O, wonderful!

Good my lord, tell it.

No, you will reveal it.

Not I, my lord, by heaven!

Nor I, my lord.

How say you then? Would heart of man once think it?
But you'll be secret?

Ay, by heaven, my lord.

There's neer a villain dwelling in all Denmark
But he's an arrant knave.

There needs no ghost, my lord,
come from the grave To tell us this.

Why, right! You are in the right!
And so, without more circumstance at all,
I hold it fit that we shake hands and part;
You, as your business and desires shall point you,
For every man hath business and desire,
Such as it is; and for my own poor part,
Look you, I'll go pray.


Принц Гамлет!

Да хранит вас небо!

Да будет так!

Илло, хо-хо, мой принц!

Илло, хо-хо! Сюда, сюда, мой сокол!

Ну что, мой принц?

Что нового, мой принц?

О, чудеса!

Скажите, принц.

Нет; вы проговоритесь.

Не я, мой принц, клянусь вам.

И не я.

Как вам покажется? Кто мог бы думать?
Но это будет тайной?

Горацио и Марцелл
Да, клянемся.

Нет в Датском королевстве подлеца,
Который не был бы отпетым плутом.

Не стоит призраку вставать из гроба,
Чтоб это нам поведать.

Да; вы правы;
Поэтому без дальних слов давайте
Пожмем друг другу руки и пойдем:
Вы по своим делам или желаньям, -
Ведь есть у всех желанья и дела
Те иль другие; я же, в бедной доле,
Вот видите ль, пойду молиться.

These are but wild and whirling words, my lord.

I am sorry they offend you, heartily;
Yes, faith, heartily.

There's no offence, my lord.

Yes, by Saint Patrick, but there is, Horatio,
And much offence too. Touching this vision here,
It is an honest ghost, that let me tell you.
For your desire to know what is between us,
O'ermaster't as you may. And now, good friends,
As you are friends, scholars, and soldiers,
Give me one poor request.

What is't, my lord? We will.

Never make known what you have seen to-night.

My lord, we will not.

Nay, but swear't.

In faith,
My lord, not I.

Nor I, my lord- in faith.

Upon my sword.

We have sworn, my lord, already.

Indeed, upon my sword, indeed.

Ghost cries under the stage.

Принц, То дикие, бессвязные слова.

Сердечно жаль, что вам они обидны;
Да, жаль сердечно.

Здесь обиды нет.

Обида есть, клянусь святым Патрикием,
И тяжкая. А что до привиденья,
То это честный дух, скажу вам прямо;
Но узнавать, что между нами было,
Вы не пытайтесь. А теперь, друзья, -
Раз вы друзья, студенты и солдаты, -
Исполните мне просьбу.

Какую, принц? Мы рады.

Вовек не разглашать того, что было.

Горацио и Марцелл
Принц, мы не станем.


Не стану, принц.

И я не стану, ей-же.

Нет, на моем мече.

Ведь мы клялись.

Как должно, на моем мече, как должно.

(из-под земли)

Ghost. Swear.

Aha boy, say'st thou so?
Art thou there, truepenny?
Come on! You hear this fellow in the cellarage.
Consent to swear.

Propose the oath, my lord.

Never to speak of this that you have seen.
Swear by my sword.

Ghost. [beneath]

Hic et ubique? Then we'll shift our ground.
Come hither, gentlemen,
And lay your hands again upon my sword.
Never to speak of this that you have heard:
Swear by my sword.

Ghost. [beneath]
Swear by his sword.

Well said, old mole! Canst work i' th' earth so fast?
A worthy pioner! Once more remove, good friends."


А! Это ты сказал!
Ты здесь, приятель? -
Вот, слышите его из подземелья?
Клянитесь же.

Скажите клятву, принц.

Молчать о том, что видели вы здесь,
Моим мечом клянитесь.

Призрак (из-под земли)

Нic et ubique? Переменим место. -
<Здесь и всюду? (латин.).> Здесь станем, господа,
И вновь на меч мой возложите руки,
Что будете о слышанном молчать:
Моим мечом клянитесь.

Призрак (из-под земли)

Так, старый крот! Как ты проворно роешь!
Отличный землекоп! - Что ж, отойдем.

O day and night, but this is wondrous strange!

And therefore as a stranger give it welcome.
There are more things in heaven and earth, Horatio,
Than are dreamt of in your philosophy.
But come!
Here, as before, never, so help you mercy,
How strange or odd soe'er I bear myself
(As I perchance hereafter shall think meet
To put an antic disposition on),
That you, at such times seeing me, never shall,
With arms encumb'red thus, or this head-shake,
Or by pronouncing of some doubtful phrase,
As 'Well, well, we know,' or 'We could, an if we would,'
Or 'If we list to speak,' or 'There be, an if they might,'
Or such ambiguous giving out, to note
That you know aught of me- this is not to do,
So grace and mercy at your most need help you,

Ghost. [beneath]
[They swear.]


О день и ночь! Все это крайне странно!

Как странника и встретьте это с миром.
И в небе и в земле сокрыто больше,
Чем снится вашей мудрости, Горацио.
Но отойдем.
Клянитесь снова, - бог вам да поможет, -
Как странно бы себя я ни повел,
Затем что я сочту, быть может, нужным
В причуды облекаться иногда, -
Что вы не станете, со мною встретясь,
Ни скрещивать так руки, ни кивать,
Ни говорить двусмысленные речи,
Как: "Мы-то знаем", иль: "Когда б могли мы",
Иль: "Если б мы хотели рассказать",
Иль что-нибудь такое, намекая,
Что вам известно что-то; так не делать -
И в этом бог вам помоги в нужде -

Призрак (из-под земли)
Они клянутся.

Rest, rest, perturbed spirit! So, gentlemen,
With all my love I do commend me to you;
And what so poor a man as Hamlet is
May do t' express his love and friending to you,
God willing, shall not lack. Let us go in together;
And still your fingers on your lips, I pray.
The time is out of joint. O cursed spite
That ever I was born to set it right!
Nay, come, let's go together.


Мир, мир, смятенный дух! Так, господа,
Я вам себя с любовью поручаю;
И все, чем только может бедный Гамлет
Вам выразить свою любовь и дружбу,
Даст бог, исполнится. Идемте вместе;
И пальцы на губах, я вас прошу.
Век расшатался - и скверней всего,
Что я рожден восстановить его!
Ну что ж, идемте вместе.



АКТ II >>>